Режиссер и сценарист Женя Израйлит о любимых книгах

Ноябрь 07, 2016
«Любимые книги» — новая и постоянная рубрика Vlob, в которой мы беседуем о литературе с культурной элитой нации (как родной, так и чужеземной).

Наш первый герой — режиссер и сценарист Женя Израйлит, автор фильмов «Сыграй для меня», «Анюта» и «Любовь». Родился в Санкт-Петербурге, в возрасте двенадцати лет переехал в Нью Йорк, а последние одиннадцать лет живёт в Париже. Сегодня Женя рассказывает об иммиграции, семье, и конечно же о любимых книгах.

kWFphyS9USs.jpg


Иммиграция свалилась на меня, как гром среди ясного неба и оставила следующие воспоминания: одна из комнат нашей квартиры завалена сумками, коробками, чайными сервизами, нервами. Идет спор. Бабушка и дедушка пытаются решить какие книги взять с собой в иммиграцию. Очень быстро обсуждение становится напряженным, а голоса повышенными: «Зачем нам там Майн Рид?», «Зачем нам там Достоевский?», «Зачем…». Книг дома много, а взять с собой мы можем мало. И все опять в крик.


В детстве я много играл в шахматы, немного меньше на фортепиано, но еще больше читал. Читать научила бабушка, когда мне было лет пять. С тех пор я не останавливался. Когда мне было восемь, я на две недели был прикован к постели с каким-то неприятным вирусом. За четырнадцать дней я прочитал двадцать книг. Читал с утра до вечера. Кажется, тогда я перечитал всего Дюма. Правда, его я потом перечитывал еще несколько раз. Затронул.


Xs0RarCRBPA.jpg


Со школами мне повезло. В России я закончил шесть классов, но за это время прочитал в два раза больше, чем задавали учителя. На самом деле, я обгонял школьную программу, зачитываясь Чеховым, Толстым и Достоевским. Переезд в Америку открыл для меня Фитцджеральда и Хэмингуея. американская школьная программа также познакомила с Шекспиром. И все это в оригинале! Литература помогла выучить язык, а желание его выучить пристрастило к англоязычной литературе.


У меня очень много любимых писателей. Одних я люблю за красоту слога, других за близость переживаний. С каждым годом в список любимчиков добавляются новые фамилии и произведения. Вкус меняется ежедневно, но первые впечатления забыть невозможно. Поэтому у меня всегда перед глазами смерть Гавроша из «Отверженных» и завывающий ветер «Капитанской Дочки».


Два года назад мне рассказали про израильского писателя по имени Меир Шалев. Говорят, израильский Маркез. Я сразу же раздобыл его «Русский роман» и понял, что не могу остановиться. Меир непрост, но читается на одном дыхании. Из-под его пера выходят не просто образы и мысли – из-под него выходят все краски бытия. Но его надо читать от начала до конца – все связано. А вот Довлатова или рассказы Чехова можно читать с любой страницы, что я регулярно и делаю. Да и вообще, мы с Довлатовым на одной улице выросли. 


y_3e948d4f.jpg


Не могу назвать себя изощренным эстетом. С Гессе у меня романа не сложилось, отношения с Набоковым сложные – обожаю «Камеру- обскуру», но засыпаю на второй странице «Приглашения на казнь», а Шолохова читал, но перечитывать точно не собираюсь. Хотя, с годами вкус меняется, может и некоторые отношения еще сложатся.


accaad043575cef86ed19f138869e3a6.png


Александр Дюма, «Граф Монте-Кристо»


Когда я начал заниматься кино, я понял, что был к этом предрасположен с самого детства. Книги я не просто читал, я их видел. Персонажи соскакивали со страниц, действие было широкоэкранным и цветным. Первая книга, которая открыла во мне это восприятие — «Граф Монте-Кристо». Холодное благородство и непоколебимая решимость доводить каждое дело до конца. А счастье – счастье потом. Не специально, но я как будто живу по этим правилам.


Фрэнсис Скотт Фицджеральд, «Ночь Нежна»


Примерно на третий год иммиграции мне в школе пришлось прочитать «Великого Гэтсби», и я ничего не понял – мне элементарно не хватало языка. Став постарше, я прочел его снова и со второго раза стало ясно, что в этом что-то есть. Потом я прочел «Ночь нежна» и эта книга стала книгой моей жизни. «Нет чувства сильней и беспомощней любви, и нет страха большего, чем пустота достигнутого счастья» — я до сих пор перечитываю со слезами на глазах.


Федор Достоевский, «Игрок»


Опять любовь и опять решимость, и опять одержимость и сумасшествие. Я ничего не могу поделать. Энергия «Игрока» неповторима, не сравнима и ни с чем. Понимание того, что любовь была взаимна, но поздно пронизывает насквозь, как холодный балтийский ветер. Мечтаю снять кино по этой книге. Возможно когда-нибудь и сниму.


Сергей Довлатов, «Чемодан»


Как я уже говорил, Довлатова можно и нужно читать с любой страницы. Его байки полны грусти и юмора. Он как будто унаследовал талант Чехова видеть людей и передавать их внутренний мир действиями. А если проще, «Чемодан» — это и советское прошлое, и иммиграция, и любовь к жизни. Довлатов – это добрая ирония, добрая ирония рожденная в муках. И это очень честно.


Иосиф Бродский, «Набережная Неисцелимых» 


«Много лун тому назад…» — этими словами начинается коротенькая то ли книга, то ли повесть, то ли эссе, насыщенная историями и историей, пронизанная любовью к городу, который никого не оставляет безразличным. И все через призму человека, который меняется на глазах. Я не знаю, возможно ли любить Венецию, как любил ее Бродский. Наверное, нет. Также, как невозможно писать так, как писал он, ибо и думать так тоже невозможно.


1 / N



оцените материал